Библиотека в кармане -русские авторы


Бродский Иосиф - Об Одном Стихотворении


Иосиф Александрович Бродский
Об одном стихотворении
7 февраля 1927 года в Беллевю под Парижем Марина Цветаева закончила
"Новогоднее" -- стихотворение, являющееся во многих отношениях итоговым не
только в ее творчестве, но и для русской поэзии в целом. По своему жанру
стихотворение это принадлежит к разряду элегий, т. е. к жанру, наиболее в
поэзии разработанному; и как элегию его и следовало бы рассматривать, если
бы не некоторые привходящие обстоятельства. Одним из обстоятельств является
тот факт, что элегия эта -- на смерть поэта.
Всякое стихотворение "На смерть...", как правило, служит для автора не
только средством выразить свои ощущения в связи с утратой, но и поводом для
рассуждений более общего порядка о феномене смерти как таковом. Оплакивая
потерю (любимого существа, национального героя, друга или властителя дум),
автор зачастую оплакивает -- прямым, косвенным, иногда бессознательным
образом -- самого себя, ибо трагедийная интонация всегда автобиографична.
Иными словами, в любом стихотворении "На смерть" есть элемент автопортрета.
Элемент этот тем более неизбежен, если оплакиваемым предметом является
собрат по перу, с которым автора связывали чересчур прочные -- подлинные или
воображаемые -- узы, что-бы автор был в состоянии избежать искушения
отождествить себя с предметом стихотворения. В борьбе с данным искушением
автору мешают ощущение профессиональной цеховой принадлежности, самый
несколько возвышенный характер темы смерти и, наконец, сугубо личное,
частное переживание потери: нечто отнято у тебя -- стало быть, ты имеешь к
этому отношение. Возможно, единственным недостатком этих во всех отношениях
естественных и уважения достойных чувств является тот факт, что мы узнаем
больше об авторе и его отношении к возможной собственной смерти, нежели о
том, что действительно произошло с другим лицом. С другой стороны,
стихотворение -- не репортаж, и зачастую сама трагическая музыка
стихотворения сообщает нам о происходящем более подробно, чем детальное
описание. Тем не менее, трудно, подчас просто неловко, бороться с ощущением,
что пишущий находится по отношению к своему объекту в положении зрителя к
сцене и что для него больше значения имеет его собственная реакция (слезы,
не аплодисменты), нежели ужас происходящего; что, в лучшем случае, он просто
находится в первом ряду партера.
Таковы издержки этого жанра, и от Лермонтова до Пастернака русская
поэзия свидетельствует об их неизбежности. Исключение составляет, пожалуй,
один только Вяземский с его "На память" 1837 года. Вероятно, неизбежность
этих издержек, этого, в конечном счете, самооплакивания, граничащего порой с
самолюбованием, может -- и даже должна -- быть объяснена тем, что адресатами
были всегда именно собратья по перу, тем, что трагедия имела место в
отечественной литературе, и жалость к себе была оборотной стороной
фамильярности и следствием возрастающего с уходом всякого поэта и без того
свойственного литератору ощущения одиночества. Ежели же речь шла о
властителе дум, принадлежащем к другой культуре (например, о смерти Байрона
или Гете), то сама "иностранность" такого объекта как бы дополнителъно
располагала к рассуждениям самого общего, абстрактного порядка, как-то: о
роли "певца" в жизни общества, об искусстве вообще, о -- говоря словами
Ахматовой -- "веках и народах". Эмоциональная необязательность в этих
случаях порождала дидактическую расплывчатость, и такого Байрона или Гете
бывало затруднительно отличить от Наполео