Библиотека в кармане -русские авторы


Куприн Александр - На Реке


А.И. Куприн
На реке
- Паныч! А паныч? - послышался за окном торопливый шепот.
Я лежал на кровати не раздеваясь, и, как ни боролся с дремотой, но именно
в эту самую минуту она уже начинала закачивать меня своим томным дыханием.
Вслед за шепотом раздался осторожный, но настойчивый стук пальцев по стеклу.
Это вызывал меня наш старый повар Емельян Иванович, с которым мы уговорились
идти ночью ловить на мясо раков. Я встал и, стараясь не шуметь, отворил
окошко. Через минуту я уже очутился на земле, возле Емельяна Ивановича, дрожа
спросонок и от волнения, возбуждаемого во мне предстоящим удовольствием.
С непривычки я сначала ничего не мог рассмотреть.
Ночь была так черна, как бывают только черны жаркие безлунные июльские
ночи на юге России. В неподвижном, точно ленивом воздухе стоял тягучий,
сладкий аромат резеды, наполнявшей палисадник, и нежный, но приторный запах
цветущей липы. Ни один звук не нарушал глубокой тишины, кроме далекого,
утихающего тарахтенья телеги.
- Мамашенька не проснулись? - спросил тревожным шепотом Емельян Иванович.
- Нет, нет, никто не слыхал... Вы все захватили, Емельян Иванович? И
сачок? И мясо? И лейку?
- Тсс... не шумите, паныч... Мамашенька проснутся, так нас обоих
заругают... Ну идем, что ли.
Мы пошли вдоль пустыря узкой дорожкой, между двумя стенами густого,
высокого, гораздо выше человеческого роста бурьяна... Мне все казалось, что
вот-вот я натолкнусь на какое-то препятствие, и потому я часто останавливался
и, крепко жмуря глаза, протягивал вперед руки. Мне было несколько жутко, но
новизна впечатлений, а главное - их запретность, придавали им такую острую
прелесть, что даже и теперь, через двадцать пять лет, вспоминая об этой ночи,
я испытываю радостное и тоскливое стеснение в груди.
Вдруг я натолкнулся на Емельяна Ивановича. Он стоял и копошился над чем-то
в темноте.
- Что вы делаете, Емельян Иванович? - спросил я, ощупывая руками его
спину.
Старик, видимо, старался что-то отвинтить. Он отвечал мне с расстановками,
тяжело пыхтя от усилий:
- Да вот хочу... ишь ты, как завернули, прах их возьми... хочу... крышку
снять с факела... заржавела, должно быть... ну, теперь пошла... пошла...
готова!
Я услышал чирканье спички, и керосиновый факел вспыхнул красным, коптящим,
колеблющимся пламенем. Лицо Емельяна Ивановича сделалось суровым и странно
изменилось. От густых бровей, носа и усов легли на него длинные, косые
дрожащие тени. Мы пошли дальше. Теперь мне стало еще жутче, чем в темноте.
Хорошо знакомые кусты бурьяна казались толпою обступивших нас со всех сторон
призраков, тонких и расплывчатых. Пламя факела трепетало с тихим рокотом,
длинная тень шедшего впереди Емельяна Ивановича металась то вправо, то влево,
а длинные призраки волновались, забегали вперед, падали на землю и быстро
убегали назад, исчезая в темноте за моей спиною; иногда они вдруг сдвигались в
тесную толпу и покачивались, точно о чем-то сговариваясь между собой.
Бурьян кончился. Перед нами расстилалось поле. Запах липы сменился острым
запахом росистой травы и меда. От недалекого Булавина повеяло прохладой. В
степи кричали миллионы кузнечиков, и кричали так странно, громко и ритмично,
что казалось, будто кричит всего один кузнечик.
Мы спустились к узенькой речке, которая ровной, спокойной, темной полосой
протекала между невысокими, но крутыми берегами, поросшими густым лозняком.
Около берега вода мелодично и монотонно хлюпала, огибая заливчики и
обнажившиеся корни кустов. Емельян Иванович выбрал