Библиотека в кармане -русские авторы


Штерн Борис - Вопли


humor_prose Борис Гедальевич Штерн Вопли Герой рассказа — Дмитрий Николаевич Чухонцев — доцент кафедры русской литературы Причерноморского университета. Утром в понедельник он пытался написать статью о русском символизме.

И написать ее надо было непременно не отвлекаясь и не останавливаясь. Потому что остановишься и утро пропало. И конечно же, Дмитрия Николаевича отвлекли.
© cherepaha
1989 ru ru Людмила Трофимова trofla@mail.ru FB Tools 2005-07-28 http://lib.ru/SHTERN/vopli.txt 6CD450C2-BB24-4983-AB07-29B0D9B9FAFE 1.0 Борис Штерн
ВОПЛИ
О русском символизме сказано немало и написано предостаточно, тем не менее Дмитрий Николаевич Чухонцев утром в понедельник сидит на кухне и пытается строчить статью о символизме в журнал «Вопросы литературы». В сокращении этот журнал именуется «Вопли», а читают его люди «не от мира сего».
Дмитрий Николаевич один из них. Он последовательно закончил школу, филологический факультет Причерноморского университета, аспирантуру, написал и защитил диссертацию и, загробив остатки молодости, к тридцати четырем годам сделался тем, чем он есть, — специалистом по русскому символизму, доцентом кафедры русской литературы, «филолухом царя небесного» — так он сам себя называет, и «пушкинистом» — так называют его во дворе.
В этом дворе не читают «Воплей» и не знают, что статьи о символизме надо не писать, а именно строчить утром на кухне, запивая каждый абзац глотком холодного чая. Начинать нужно с любой бессмысленной фразы, например: «Конец XIX — начало XX вв. — сложный и интересный период истории русской литературы…», а потом, не задумываясь, конспективно излагать содержание собственной кандидатской диссертации — то есть строчить, не исправляя и не останавливаясь.
Остановишься — и утро пропало. Задумаешься, закуришь, подойдешь к окну, посмотришь с вершины спуска имени Добролюбова на ржавую протекающую крышу родного университета, на сентябрьский пожелтевший город — и все пропало. Вспомнишь, что все твои юношеские мечтания и вопли уже воплотились в жизнь, что молодость прошла в классах, аудиториях, библиотеках, на кафедрах и в общагах; вспомнишь три потока прекрасных студенток, которых ты должен то ли обучать символизму, то ли символически учить днем, вечером и заочно, — вспомнишь, полистаешь потрепанный синий том любимого Александра Блока и поймешь, что всю оставшуюся жизнь тебе придется заниматься черт знает чем — тем, о чем мечтал в юности: Литературой с Большой Буквы.
Дмитрий Николаевич не хочет признаваться, что ему стало скучно жить и что он делает что-то не то. Возможно, он устал от приемных экзаменов и от сельскохозяйственных работ с прекрасными дамами, которые путают Блока с Бальмонтом и Бельмондо… Как вдруг раздается звонок, и Дмитрий Николаевич, довольный тем, что его оторвали от статьи и от скучных мыслей, спешит открыть дверь и узнать: кого это принесло с утра?
Перед ним на лестничной площадке стоит нечто, что можно условно назвать «фигурой». Она не имеет никакого отношения к Литературе, а поднялась сюда без лифта на девятый этаж из низов самой Жизни.

Фигура одета в помятый костюм при галстуке и обута в сандалеты на босу ногу — как видно, с похмелья забыла натянуть носки. Она делает героические усилия стоять ровно и произносить слова как можно отчетливее.
— Пушкиништ… я ижвиняюшь… — произносит фигура. Она собирается что-то еще сказать, но умолкает и с проникающей надеждой заглядывает в глаза Дмитрия Николаевича.
— Я вас слушаю, — подбадривает тот.
Фигура очень довольна тем, что ее слушают, а еще бо